Всё. Бабушку упокоили.
Так странно писать об этом, но не могу - чувствую, что надо для себя. Всё равно этот дневник никто не читает почти, а тем, кто читает, знать можно.
Когда батюшка отпевал, то первое, что отметила, - жуткий запах ладана или чего там. Он вроде как приятный, но... Когда же священник произнес "Усопшей Олимпиады", тут я и расплакалась. Словами не передам уже, просто очень страшно. Еще очень страшно было смотреть на мертвую. Я бы предпочла запомнить ее живой и веселой бабулей, а не такой странно-неподвижной. Это очень неестественно, я реально боялась глянуть, а когда нужно было поцеловать на прощание - еще и дотронуться. Не знаю, просто очень страшно.
Даже когда ехала в такси с папой в морг,то было страшно ехать; мысленно звала папу и маму, потому что... ну, страшно всё это. У меня вообще такое первый раз, да еще такой человек... дорогой мне. Правда. Никому такого не пожелаешь.
А когда прабабушка, такая немощная, маленькая, слабым голосом заплакала и закричала (очень тихо), тогда мне тоже стало очень страшно. Ужасно - пережить единственную дочку. Я просто отворачивалась и ревела в мокрый насквозь платок.
А когда во дворе какая-то тетка заговорила, что, мол, мы ее какой запомним и бла-бла, ну, что обычно говорят, то я аж возненавидела ее - она не может так говорить, потому что мы лучше ее знали. а она левая, не член семьи. Ну, может, это и просто эмоции у меня были.
Впервые поняла, каково это - когда женщины, обнявшись, плачут вместе. Мы с мамой у могилы, и еще в зале отпевания.
Так странно и страшно - видеть надпись на кресте "дата смерти - 12.11.2012". Ведь именно в этот день началась осенняя практика. И я постоянно думала об этом, глядя на него.
Вот предыдущие два дня такого не чувствовалось, а теперь понимаешь, что всё - ее нет. Правду Феликсия говорила, что это не сразу осознаешь.
Теперь вот, сижу, бутерброд ем. Нормально ли это? Хотя глаза всё еще болят от плача.